desoxiribon

эксперименты с подкатом не получились.

Выкладываю вторую часть фотографий. Сорри, если съем чью-то френдленту.

Мне эта херня совсем не нравится.

ЖЖ жутко неудобная штука. И к тому же чрезвычайно навязчивая.

тут шагу вступить просто так тоже нельзя.

Тут дебилам, вроде меня, делать нечего. Чтобы выложить фотографии, надо регистрироваться в каком -то левом сообществе, которое совершенно меня не интересует. Иначе, никто читать не будет.

Не хочется вообще ничего выкладывать, потому что это съедает миллион времени , еще, как выяснилось у многих других людей.

легче всего на свете обмануть человека.

Потому что все этого хотят.

Обмани меня! Обмани меня!! Меня! Меня!

Надо. Надо что-то делать Свое.

Иначе сдохну.

Только бы не предать себя...

Пусть с ошибками, пусть уродливое, пусть "в стол". Но Свое.

арррр!!!!

Пипец!!!!


Неееет!!!!

***
Результаты теста:
Артхаус
Артхаус

Нестандартное, не для всех, настоящее кино как символ искусства, это лично Ваш выбор. Вы никогда не получите больших гонораров и никогда не получите оскара, но в кинотусовке будут знать про Ваш талант, а истинные поклонники кино будут Вас боготворить.

Ваша фирменная сцена

Пустые качели. Вы подходите к ним, садитесь и раскачиваетесь. Закуриваете и сделав пару тяг достаете пистолет из кармана и выстреливаете себе в голову.

***

Бля...

и ведь действительно хочется это сделать!! И особенно в кино, потому что потом я встану и буду жить дальше.

И, сцуко, еще кадр из "Контроля" поставили!!!! Это ж ващеееее! Крутынский фильм...

Неужели правда? нет....

пысы. Зося...нельзя так)))

пыпысы. Кстати, об овечках. Вот мой самый-самый любимый кадр. Вообще во всем кинематографе.

Моя мама в детстве приучила меня к англичанам. Она обожает Агату. Как-то я ее спросила, а в чем, собственно, кайф? Сидят, чаи гоняют, поклоны вывешивают и постоянно просят разрешения вставить словечко.Мудрая мама сказала, доча, чем страше ты становишься, тем больше понимаешь, что все самое интересное находиться там, где его скрывают. Под вежливыми фразами, горячим чаем. Жизнь как детектив.

Ну что ж...Пуаро понравился. Особенно кино. Интересно.

Но вот есть вещи которые озадачили детский умишко не на шутку.

Сборник "Гончая смерти" сам по себе нестандартен. Это похоже на мистические истории. Так как они написаны автором, который совсем не признает мистику в творчестве детективов, от этого сборник воспринимается еще загадочнее и страшнее) (Признаюсь, я тайный любитель страшилок).

Есть рассказ, который в самом прямом смысле вызвал у меня нервную лихорадку. Когда я его прочитала, я чуть не лопнула от напряжения. Не очень приятное чувство, если честно.

Думаю, это одно из лучших произведений Агаты.

Кто знает англицкий, то лучше читать оригинал.Сорри за перевод. Возможно, он корявый.)))

* * *

Зов крыльев

1

Впервые Сайлас Хэмер услышал об этом от Дика Борроу. Промозглым февральским вечером они возвращались со званого обеда у Бернарда Сэлдона, специалиста по нервным заболеваниям. Борроу был необычайно молчалив, и Хэмер даже спросил его, о чем это он так старательно размышляет. Ответ Борроу оказался неожиданным:

– Понимаете, я вдруг понял, что из всех сегодняшних гостей лишь двое могли бы назвать себя счастливцами. И эти двое, как ни странно, это вы и я.

Слово «странно» было вполне оправданным, ибо не существовало людей более несхожих, чем Ричард Борроу, приходской священник из Ист-Энда[4] усердно пекущийся о благе паствы, и Сайлас Хэмер, холеный самодовольный делец, миллионы которого служили основной темой пересудов у родственников.

– Понимаете, вы крайне нетипичный миллионер, – рассуждал священник, – я знаком со многими весьма состоятельными людьми, но вы единственный, кто абсолютно доволен собой и своей жизнью.

Хэмер некоторое время помолчал, а когда он заговорил, в его тоне уже не было никакой светской шутливости.

– Я был жалким разносчиком газет. Тогда я хотел – и я этого добился! – иметь кучу денег, чтобы жить в комфорте и роскоши, но – и только. Деньги требовались мне не для того, чтобы получить влияние и власть, а чтобы тратить их не считая – исключительно на самого себя. Как видите, я вполне откровенен. Говорят, на деньги всего не купишь. Истинная правда, но лично я могу купить все, что хочу, – и потому я вполне доволен жизнью. Я материалист, Борроу, материалист до мозга костей.

Яркий свет уличных фонарей подтверждал это признание, прозвучавшее почти как клятва. Плотное пальто, отороченное мехом, мягко облегало далеко не стройную фигуру Сайласа Хэмера, а темный мех еще больше подчеркивал наличие изрядного второго подбородка. У Дика Борроу, напротив, было очень худое лицо – лицо аскета, и сияющие фанатичным блеском глаза.

– А вот вас, – проговорил Хэмер с нажимом, – я понять никак не могу.

Борроу улыбнулся.

– Я живу в нищете, постоянной нужде и голоде – испытываю все невзгоды, уготованные нашей плоти. Но небесные видения поддерживают мои силы. Это трудно понять тем, кто не верит в их существование… Вы, я полагаю, не верите.

– Я не верю ни во что, – твердо сказал миллионер, – чего сам не могу увидеть, услышать и потрогать.

– Именно так. В этом-то и вся разница между нами. Ну, до свидания, теперь земля поглотит меня, – то ли шутливо, то ли серьезно сказал он, так как они подошли к входу в метро.

Хэмер продолжил свой путь в одиночестве. Он был доволен, что отослал шофера, решив пройтись пешком. Воздух был свеж, пощипывал щеки морозцем, и тем приятнее было ощущать нежащую теплоту роскошного плотного пальто.

Он остановился у бровки тротуара, собираясь перейти улицу, и посмотрел налево. Огромный автобус приближался к перекрестку. Если бы Хэмеру вздумалось перейти дорогу перед ним, то следовало поторопиться. Но Хэмер торопиться не любил, и к тому же ему не хотелось нарушать состояние приятной разнеженности.

И тут вдруг на дорогу нетвердой походкой вывалился какой-то пьяный оборванец. Хэмер услышал крик, скрежет тормозов резко вильнувшего в сторону автобуса, а затем – даже не осознав сразу весь ужас случившегося – увидел бесформенную кучу тряпья на середине улицы.

Как по волшебству тут же собралась толпа, в центре которой стояли двое полисменов и водитель автобуса. Хэмер же, как завороженный, никак не мог отвести взгляд от безжизненной кучи, которая только что была человеком – в сущности, таким же, как он! Он вздрогнул словно от какой-то зловещей угрозы.

– Не переживай, начальник, – подбодрил его стоявший рядом потрепанного вида субъект. – Ты бы ничего не смог поделать. Ему бы и так и так крышка.

Хэмер ошеломленно посмотрел на него. Мысль о том, что бедолагу можно было попытаться спасти, даже не пришла ему в голову. Конечно, если бы он по дурости вдруг бросился в тот момент… Ему не хотелось даже думать о подобной возможности, и он пошел прочь от толпы зевак, гонимый безотчетным неутолимым страхом. Он был вынужден признаться себе, что напуган, дико напуган. Смертью… смертью, которая мгновенно и беспощадно могла настичь каждого, не разбирая, богат он или беден.

Он ускорил шаги, но страх не отступал, все больше засасывая его в свою леденящую пучину. Он удивлялся самому себе, ибо никогда раньше не был трусом. Лет пять тому назад, размышлял он, этот страх не мог бы поразить его. Ибо тогда жизнь не была столь приятной. Так вот в чем дело… Любовь к жизни – вот причина этой постыдной трусости. Он только-только почувствовал вкус к жизни. А у жизни, однако, был враг – Смерть-разрушительница!

Он свернул с освещенной улицы в узкий проулок между высокими стенами, чтобы кратчайшим путем попасть на площадь, где был расположен его дом, известный своей роскошью и изысканными коллекциями.

Шум улицы за его спиной стал постепенно ослабевать, он слышал теперь лишь глухой стук собственных шагов.

И вдруг из мрака донесся другой звук. У стены сидел человек и играл на флейте. Не иначе как один из многочисленного племени уличных музыкантов, но почему он выбрал такое необычное место? Понятно, уже почти ночь, и полиция начеку… Внезапно размышления Хэмера были прерваны тем, что он обнаружил: этот человек – калека. Пара костылей была прислонена к стене. И еще Хэмер увидел, что играл он вовсе не на флейте, а на каком-то странном инструменте, звуки которого были значительно выше и чище, чем у флейты.

Человек продолжал играть, никак не реагируя на приближение Хэмера. Его голова была сильно запрокинута, глаза закрыты – он всецело отдавался музыке, а звуки лились и лились, чистые и радостные, взмывая все выше и выше…

Это была странная мелодия – строго говоря, это была вовсе не мелодия, а лишь одна музыкальная фраза, чем-то напоминающая медленное чередование звуков в партии скрипок из «Риенци».[5] Повторяемая вновь и вновь, переходящая от одной тональности к другой, от созвучия к созвучию, она делалась все полнее, достигая с каждым разом все большей свободы и раскованности.

Хэмер никогда не слышал ничего подобного. Было в этом что-то совершенно необычное – что-то вдохновенное и… возвышающее… да-да… Ему даже пришлось вцепиться обеими руками в выступ, торчавший в стене, иначе бы он просто не устоял на ногах…

Внезапно до него дошло, что музыка больше не звучит. Безногий человек потянулся за своими костылями. А он, Сайлас Хэмер, все еще цеплялся, как сумасшедший, за каменный выступ, потому что несколько секунд назад у него возникло крайне нелепое ощущение – абсурдное донельзя! – будто он отрывается от земли, будто музыка несет его вверх…

Он засмеялся. Что за дикая фантазия! Разумеется, его ноги ни на мгновенье не отрывались от плиты, на которой он стоял… Что и говорить, странная галлюцинация!

Легкое постукивание подсказало ему, что калека уходит, Хэмер обернулся и долго смотрел ему вслед, пока фигура музыканта не растворилась во мраке. Странная личность!

Хэмер медленным шагом отправился дальше, но все не мог забыть то блаженное, ни с чем не сравнимое ощущение, когда, казалось, земля уходила у него из-под ног…

Подчинившись внезапному импульсу, Сайлас Хэмер вдруг развернулся и поспешил назад. Тот чудак не мог уйти далеко – он скоро его догонит.

Различив впереди силуэт калеки, Хэмер крикнул:

– Эй! Подожди минуту!

Человек остановился, терпеливо поджидая Хэмера. Уличный фонарь горел как раз над его головой, и теперь Хэмер мог как следует разглядеть его лицо. Он буквально остолбенел… Незнакомец был невероятно красив, ни у кого еще Хэмер не видел столь совершенных черт, столь безупречной формы головы. Что же касается возраста… безусловно, далеко не юноша. И тем не менее от него так и веяло молодостью и энергией – и какой-то неистовой силой!

Хэмер испытывал странную робость, не решаясь начать разговор.

– Послушайте, – наконец произнес он. – Я хочу знать. Что это за вещь вы сейчас играли?

Человек улыбнулся… И его улыбка словно преобразила все вокруг, наполнив весь мир радостью…

– Это старинная мелодия. Ей, наверное, уже много веков.

Его речь была очень правильной и какой-то чересчур четкой. Было ясно, что он не англичанин, однако Хэмер затруднялся сказать, какой он национальности.

– Вы ведь не англичанин? Откуда вы приехали?

Опять широкая радостная улыбка.

– Из-за моря, сэр. Я приехал очень давно, много-много лет тому назад!

– С вами, вероятно, произошло несчастье? И… давно?

– Не то чтобы очень, сэр.

– Какая страшная судьба – лишиться обеих ног.

– Они того заслуживали, – абсолютно спокойно проговорил человек. – Они были плохими.

Хэмер сунул ему в руку шиллинг и пошел прочь, вконец сбитый с толку и встревоженный. «Они были плохими!» Какая странная фраза. Очевидно, перенес операцию из-за какой-то болезни. И все-таки как странно это прозвучало.

Хэмер вернулся домой в полном смятении. Напрасно он старался все это выбросить из головы. Лежа в постели, он уже почти засыпал, когда часы в гостиной пробили час. Один удар, затем тишина, но кратковременнейшая… ее нарушили знакомые звуки… Сна тут же как не бывало. Хэмер почувствовал, как быстро колотится его сердце. Он был где-то рядом, тот человек из переулка…

Звуки текли, приятно обволакивая, плавная размеренность чередовалась с радостным будоражащим всплеском – той самой упоительной музыкальной фразой… «Это непостижимо, – пробормотал Хэмер, – непостижимо. Словно выросли крылья…»

Яснее и яснее, выше и выше – каждая волна звуков поднималась выше предыдущей и увлекала его за собой… На этот раз он не сопротивлялся, он позволил себя увлечь… Вверх-вверх… Волны несказанной благодати несли его выше, выше… Ликующие и безудержные, они целиком поглотили его.

Выше и выше… Теперь они преодолели грани человеческих возможностей, но они все равно продолжали наслаивать это блаженство – поднимаясь, все еще поднимаясь… Достигнут ли они конечной цели, полной гармонии, головокружительной высоты?

Еще один подъем…

…Что-то потащило его вниз. Что-то громоздкое, тяжелое и неодолимое. Оно тянуло – безжалостно тянуло его назад, вниз… вниз…

Он лежал в постели, пристально смотря на окно. Затем, мучительно, тяжело дыша, приподнял руку. Это немудреное движение показалось ему невероятно трудным. Тесной вдруг стала мягкая постель, и тягостно было смотреть на тяжелые плотные занавески, преграждавшие путь свету и воздуху. Потолок, казалось, давил на него. Хэмер почувствовал, что задыхается… Он слегка шевельнулся под одеялом, и вес собственного тела показался ему просто чудовищным…
2

– Я хочу с вами посоветоваться, Сэлдон, как с врачом.

Сэлдон чуть отодвинул свое кресло от стола. Он давно уже ждал, когда Хэмер заговорит о том, ради чего пригласил его вместе отобедать. Он редко виделся с Хэмером в последнее время. И сегодня в глаза ему бросилась некая перемена в поведении друга.

– Так вот, – сказал миллионер, – меня беспокоит мое состояние.

Сэлдон улыбнулся.

– Вы выглядите очень даже неплохо.

– Это не так. – Хэмер помолчал, а затем произнес: – Боюсь, что я схожу с ума.

Сэлдон с внезапным любопытством посмотрел на него и неторопливо налил себе портвейна.

– Почему вы так решили?

– Со мной творится нечто невероятное. Такого просто не может быть. А значит… значит, я действительно схожу с ума.

– Не торопитесь, – сказал Сэлдон, – и расскажите, что именно вас беспокоит.

– Я никогда не верил россказням о каких-то там особых мирах, – начал Хэмер. – Но это ощущение… Ладно, я лучше расскажу все по порядку. Это началось однажды вечером прошлой зимой.

Он кратко поведал о встрече с калекой-музыкантом и о странных переменах в своем мироощущении, последовавших за этой встречей.

– Так все началось. Я не смогу вам объяснить, какое оно – ощущение, которое я имею в виду, – но оно изумительно! С того вечера это продолжается постоянно. Не каждую ночь, но довольно часто. Дивная музыка, ощущение подъема, парения в вышине… и затем невыносимо тяжкое возвращение на землю, и после этого боль, самая настоящая физическая боль при пробуждении. Это как резкий спуск с высокой горы – знаете эти болезненные ощущения в ушах при спуске? Примерно то же самое, но гораздо сильнее, и еще ужасное ощущение собственной тяжести – когда ты скован, подмят собственным телом…

Он прервался, и наступила пауза.

– Прислуга уже думает, что я окончательно спятил. Я не могу находиться в доме – вот, оборудовал себе жилище на крыше, под открытым небом, без мебели и ковров, без занавесок и пологов… Но теперь мне мешают окрестные дома. Мне не хватает простора, открытого пространства, где можно дышать полной грудью… – Он посмотрел на Сэлдона. – Ну, что вы скажете? Вы можете как-то это объяснить?

– Гм… Объяснений множество. Вас загипнотизировали. Или вы сами все это себе внушили. Сдали нервы. А возможно… возможно, все это вам только снится.

Хэмер покачал головой.

– Ни одно из этих объяснений не подходит.

– Имеются, впрочем, и другие, – медленно произнес Сэлдон, – но они не очень… популярны.

– А вы лично признаете их?

– В целом да! Существует много явлений, которые мы не в состоянии понять, их невозможно объяснить обычным способом. Нам предстоит еще многое узнать. И для этого нужно просто держать открытыми глаза и уши.

– Но что делать мне? – спросил Хэмер, немного помолчав. – Что посоветуете?

Сэлдон наклонился к нему:

– Уезжайте-ка из Лондона и подыщите себе подходящее открытое пространство. И эти ваши грезы… или галлюцинации, возможно, прекратятся.

– Нет-нет, – возразил Хэмер. – Только не это. Я не хочу, чтобы они прекращались.

– А-а… так я и думал. Есть еще одна возможность. Найдите этого калеку. Вы приписываете ему всякие сверхъестественные способности. Поговорите с ним. Развейте чары.

Хэмер вновь покачал головой.

– Но почему?

– Я боюсь, – честно ответил Хэмер.

Сэлдон нетерпеливо повел плечом.

– Ну как можно так слепо во все это верить?! Эта мелодия – этот своего рода… э… э… проводник, с которого все пошло-поехало… на что, кстати, она похожа?

Хэмер принялся напевать – Сэлдон сосредоточенно слушал.

– Очень напоминает увертюру из «Риенци». Действительно возникает ощущение легкости, кажется, вот-вот взлетишь. Но смотрите – я не отрываюсь от земли, и никакого намека на крылья… А кстати, эти ваши полеты, они всегда одинаковы?

– Нет, нет. – Хэмер стремительно наклонился вперед. – Я чувствую себя все увереннее во время парения. И с каждым разом чуть больше вижу. Это трудно объяснить. Понимаете, я как бы приближаюсь к определенной точке – музыка несет меня туда – не плавно, а толчками, на гребне невидимых волн, и каждая волна поднимает выше, чем предыдущая, до некой точки, откуда уже невозможно двигаться выше. Я останавливаюсь там, пока меня насильно не возвращают назад… Это не какое-то конкретное место, а целая страна. Да-да. Не сразу, а спустя некоторое время я начинаю ощущать, что рядом есть и другие существа и они ждут того момента, когда я буду способен воспринимать их. Вспомните котенка. У него есть глаза, но рождается он слепым и должен научиться видеть. Примерно то же происходит и со мной. Глаза и уши там уже не могут мне служить, но появляются – правда, совсем еще слабые – какие-то иные органы восприятия информации – не телесные. Мало-помалу все это нарастает… Возникает ощущение света… затем звука… затем цвета… Все очень туманно и смутно. Это скорее познание вещей, нежели просто их восприятие… Всякий раз я этим своим новым зрением сначала видел свет, свет, который становился все сильнее и ярче, потом – песок, огромную пустыню из красноватого песка, пересеченную длинными полосами воды, очень похоже на каналы…

Сэлдон резко выдохнул.

– Каналы? Как интересно… Продолжайте.

– Это еще что! Самое главное было потом – то, что я не мог видеть, но слышал. Слышал звуки, подобные взмаху крыльев… Сам не знаю почему, но это вызывало ощущение невероятного блаженства! Не-ве-ро-ятного. А затем вам даруют другое наслаждение… Я видел их! Крылья! Ох, Сэлдон, Крылья!

– Но что это такое? Люди? Ангелы? Птицы?

– Я не знаю. Я не могу понять – пока еще не могу. Но этот цвет! Цвет Крыла – в нашей реальности такого нет – это потрясающий цвет.

– Цвет крыла? На что это похоже?

Хэмер нетерпеливо махнул рукой.

– Как мне вам объяснить? Как объяснить слепцу, что такое голубой цвет! Вам его никогда не увидеть – цвет Крыла!

– Ну?

– Вот и все. Потом падение вниз. И с каждым разом все более мучительное. Спрашивается, почему? В тот странный мир я отправляюсь без телесной оболочки. Почему же тогда мое возвращение причиняет такую страшную боль?

Сэлдон сочувственно покивал головой.

– Это что-то ужасное. Невыносимая тяжесть, затем боль – в каждом суставе, в каждом нерве, а в ушах будто вот-вот лопнут перепонки. Я хочу света, воздуха, простора – главное, простора, чтобы не задыхаться. И я хочу полной свободы.

Вот это-то и есть самое страшное. Я, как и прежде, обожаю всякие земные радости, если не больше, чем прежде. И вся эта роскошь и удовольствия тянут меня прочь от Крыльев. В душе моей идет непрерывная борьба. И я сам не знаю, чем это закончится.

Сэлдон сидел безмолвно. История, которую он выслушал, была просто невероятной. Фантастика! Было ли это иллюзией, повторяющейся галлюцинацией? Или же… действительностью – при всей своей невероятности? И если так, почему именно на Хэмера пал выбор? Этот материалист, не признающий никаких духовных начал, был самым неподходящим человеком для подобных испытаний. И ведь именно ему приоткрылся другой мир…

Хэмер с тревогой смотрел на друга.

– Я полагаю, – задумчиво подытожил он, – что вам остается только ждать. И наблюдать за тем, что произойдет дальше.

– Но я не могу ждать, не могу! Вы так и не поняли… Меня будто раздирают надвое, эта вечная борьба, она убивает меня, эта затянувшаяся битва между, между… – Он запнулся.

– Между плотью и душой? – предположил Сэлдон.

Хэмер, немного подумав, сказал:

– В сущности, вы правы. Как бы то ни было, это непереносимо… Я не могу стать свободным…

Сэлдон снова покачал головой, не зная, что и сказать. Наконец он решился на совет:

– На вашем месте я бы все-таки попытался разыскать этого калеку.

И, уже вернувшись домой, доктор рассеянно пробормотал:

– Каналы… ну и ну…
3

На следующее утро Сайлас Хэмер отправился к тому проулку, решив последовать совету приятеля и найти того странного человека с костылями. Но в душе он был убежден, что поиски окажутся напрасными. Надо думать, загадочный незнакомец исчез навсегда, как будто его поглотила твердь земная.

Темные здания стояли вплотную, и оттого в проулке было мрачно и таинственно. Только в одном месте, на полпути к улице, был просвет между стенами, и сюда пробился пучок золотых лучей, выхвативший из мрака фигуру сидящего на земле человека. Это был он!

Его диковинная флейта была прислонена к стене рядом с костылями, а он цветными мелками рисовал на плитах. Два рисунка уже были закончены: пейзажи необыкновенной красоты и изящества – и деревья, и ручей казались просто живыми. И вновь, как и в первый раз, Хэмера одолели сомнения. Кто же он? Уличный музыкант, художник? Или… кто еще?…

Внезапно самообладание покинуло миллионера, и он с неистовой злобой прокричал:

– Кто ты?! Ради бога, кто ты?!

Человек поднял голову и молча улыбнулся.

– Почему ты не отвечаешь? Говори, говори же!

В ответ человек с невероятной скоростью стал что-то набрасывать на чистой каменной плите. Хэмер следил за каждым его движением… Несколько смелых штрихов, и на заднем плане возникли гигантские деревья, затем появился плоский валун, а на нем – человек, играющий на свирели. Человек с необыкновенно красивым лицом и… с козлиными ногами…

Рука калеки сделала быстрое движение, и у человека на валуне исчезли ноги. Художник снова взглянул на Хэмера.

– Они были плохими, – пояснил он.

Хэмер не мог отвести взгляда от его лица. Оно было совсем таким же, как на картинке, но более одухотворенным и невероятно прекрасным… На нем не было ни следа страстей или суетных наслаждений, только всепоглощающая радость жизни.

Хэмер повернулся и почти бегом бросился вниз, к залитой ярким солнечным светом улице, непрестанно повторяя про себя: «Это невозможно. Невозможно. Я сумасшедший – сны уже кажутся мне явью!» Но прекрасный лик преследовал его – лик Пана…[6]

Он вошел в парк и опустился на скамью. В эти часы здесь почти никого не было. Несколько нянек со своими питомцами прятались в тенечке, а на зеленых островках газонов темнели фигуры развалившихся на траве бродяг.

Слова «жалкий бродяга» были для Хэмера символом всех земных невзгод. Но сегодня он позавидовал этим бродягам. Они казались ему самыми свободными существами на свете. Под ними – земля, над ними – только небо, и в их распоряжении целый мир, они вольные странники, ничем не связанные и не обремененные.

И вдруг он осознал, что тяжкое бремя несет он сам – бремя богатства. Как он о нем мечтал, как стремился его заполучить, ибо считал это самой богатой силой, какая только может быть. И теперь, опутанный золотыми цепями роскоши, он понял, что так оно и есть. Деньги крепко держали его – он был их рабом.

Но, может быть, дело не в деньгах? А в любви к деньгам? Да, он сам создал эти путы, не богатство само по себе, а любовь к богатству стала его оковами.

Теперь он окончательно осмыслил то, что с ним происходит. Две силы борются в его душе: тяжкая, заволакивающая любовь ко всему материальному, которая тянет его вниз, и противостоящая ему любовь к духовному – Зов Крыльев, как он назвал ее.

И если первая сила сражалась за него, не желала выпускать его из своей власти, то другая не снисходила до борьбы. Она только звала – кротко, но настойчиво. Он слышал ее так ясно, будто она разговаривала с ним.

«Ты не сможешь договориться со мной, – казалось, говорила она. – Ибо я превыше всего сущего. Если ты последуешь моему зову, ты должен от всего отказаться и оборвать путы, которые удерживают тебя. Ибо только свободному открыта дорога, по которой я поведу…»

– Я не могу! – закричал Хэмер. – Не могу!..

Несколько человек обернулось на его крик, но он этого не заметил.

Итак, от него требовалась жертва, причем пожертвовать он должен был самым дорогим, тем, что было частью его самого.

Частью его самого – он вспомнил человека без ног…

– Какими судьбами вас занесло сюда? – спросил Борроу. Действительно, визит в Ист-Энд, отнюдь не респектабельный, никак не соотносился с характером Хэмера.

– Я слышал множество всяких проповедей, – сказал миллионер, – их смысл таков: «Помоги ближнему своему». Обычно ваши коллеги расписывают, как бы они осчастливили страждущих, будь у них деньги. Так вот: деньги у вас будут.

– Очень мило с вашей стороны, – ответил Борроу с некоторым удивлением. – И большая сумма, сэр?

Хэмер усмехнулся.

– Все, что у меня есть. До единого пенни.

– Не понял.

Хэмер четко и деловито изложил все детали. У Борроу пошла кругом голова.

– Вы… вы хотите передать все ваше богатство в пользу бедных в Ист-Энде? И сделать меня своим доверенным лицом?

– Вот именно.

– Но почему?… Почему?

– Я не могу объяснить, – проговорил медленно Хэмер. – Помните тот наш разговор о… видениях? Ну, считайте, что это видение мне посоветовало.

– Это замечательно. – Глаза Борроу засияли.

– Ничего в этом нет замечательного, – сказал мрачно Хэмер. – Мне, в сущности, нет дела до ваших бедных. Все, в чем они нуждаются, – это выдержка. Я тоже был беден, но я выбрался из нищеты. А теперь я хочу избавиться от денег, и побуждают меня к этому вовсе не дурацкие благотворительные общества. А вам я действительно могу доверять. Накормите на эти деньги голодных и их души – лучше первое. Я голодал и знаю, каково это, но вы действуйте так, как считаете нужным.

– До сих пор ни с чем подобным я не сталкивался, – запинаясь, произнес Борроу.

– Дело сделано, и покончим с этим, – продолжил Хэмер. – Юристы все оформили, я все подписал. Мне пришлось полмесяца возиться с бумажками. Избавиться от имущества почти так же трудно, как и приобрести его.

– Но вы… вы хоть что-то себе оставили?

– Ни пенни, – сказал Хэмер радостно. – Нет, соврал. У меня в кармане завалялась пара пенсов. – Он засмеялся.

Попрощавшись со своим совершенно озадаченным другом, он вышел из здания миссии на узкую, дурно пахнущую улицу. Сразу вспомнились слова, только что произнесенные им с такой радостью, но теперь он испытал горечь – горечь потери. «Ни пенни!» У него не осталось ничего от всего его богатства. Ему стало страшно – он боялся нищеты, голода и холода. Жертва не принесла ему удовлетворения.

Тем не менее он понимал, что избавился от гнета ненужных обременительных вещей, что ничто больше не связывает его с прежней суетной жизнью. Освобождение от цепей оказалось болезненным, но предвкушение свободы придавало ему силы. Но свалившееся на него чувство страха и дискомфорта могло только приглушить Зов, но не уничтожить его, ибо он знал: то, что бессмертно, не может умереть.

В воздухе уже чувствовалась осень, и ветер был резким и холодным. Хэмера пробрала дрожь, к тому же ему страшно хотелось есть – он забыл сегодня позавтракать. Его будущее слишком быстро на него надвигалось. Просто невероятно, что он отказался от всего, что имел: от покоя, комфорта, теплоты. Все его тело вопило от отчаяния и безнадежности… Но тут же он ощутил радость и возвышающее чувство свободы.

Проходя мимо станции метро, он замедлил шаг. У него в кармане было два пенса – можно было доехать до парка, где две недели тому назад он позавидовал лежащим на газонах бездельникам. Он доедет до парка, а дальше… что ему было делать дальше, он не знал… Теперь он окончательно уверился в том, что он ненормальный – человек в здравом уме не поступил бы так, как он. Однако если это так, то его сумасшествие было прекрасной и удивительной вещью.

Да, теперь надо отправиться именно в парк, с его просторными полянами – и именно на метро. Ибо метро для него было олицетворением всех ужасов заточенной в склепе жизни, могилой, в которую люди сами себя загнали. Из этого плена он поднимется на волю – к зеленой траве, к деревьям, за которыми не видно было давящих громад домов.

Эскалатор быстро и неумолимо нес его вниз. Воздух был тяжелым и безжизненным. Хэмер остановился у края платформы, в отдалении от остальных. Слева от него чернел туннель, из него, извиваясь, вот-вот выбежит поезд.

Он почувствовал, сам не зная почему, какую-то тревогу. Вблизи, на скамейке, сгорбившись сидел парень, казалось, погруженный в пьяное забытье.

Издали приближался смутный рокот. Парнишка поднялся и тоже подошел к краю платформы и, чуть наклонившись, стал вглядываться в туннель.

И вдруг – все произошло так быстро, что невозможно было это сразу осмыслить, – он потерял равновесие и упал на рельсы. Сотни мыслей разом пронеслись в мозгу Хэмера. Ему вспомнилась бесформенная куча под колесами автобуса и хриплый голос стоявшего рядом работяги:

«Не переживай, начальник. Ты бы ничего не смог поделать». Но этого парня он еще мог бы спасти, только он… Больше никого не было рядом, а поезд уже рокотал совсем близко. Все это в какую-то долю секунды пронеслось в его сознании. Мозг работал четко и спокойно.

Ему потребовалось буквально мгновение, чтобы принять решение, и он понял в этот момент, что от страха смерти он все же не смог избавиться. Уже не имея ничего, он все равно ужасно боялся.

Испуганным людям на другом конце платформы казалось, что между падением мальчика и прыжком мужчины вслед за ним не прошло и секунды – поезд уже вынырнул из туннеля и на всех парах мчался к платформе.

Хэмер схватил паренька. Он так и не испытал прилива храбрости – его дрожащая плоть повиновалась приказу невидимого духа, который звал к жертве. Последним усилием он бросил парня на платформу и – упал.

И тут внезапно умер Страх. Материальный мир больше не удерживал его. Упали последние оковы. На миг ему показалось, что он слышит ликующую мелодию Пана, его нежную свирель. Затем – все ближе и громче – затмевая и заглушая все, возник радостный наплыв бесчисленного множества крыльев… они подхватили его и понесли…

Говорят, Агата ненавидела мыть посуду. Но мыла. Потому что только во время этого к ней пришел Пуаро, и затем стал приглашать всех остальных.

Меня вот тоже посещяют удивительные вещи во время мытья полов.

Моя страсть - это мои идеи. Потому что они - единственный способ познать себя. Когда я узнаю, кто я, я буду знать все.

Господи...прошу Тебя, оставайся на связи. Для Тебя - бесмысленно, но мне необходимо. Помоги воплотить.

Наконец-то!!

Обожаю роскошный старые фотографии. Спасибо Фёдоровым за столь шикарный подарок)).

Ксю, тебя с днем Х. Все что я о тебе думаю, прочитаешь в открытке.


...

Итак, друзья. Так выглядел некогда город Архангельск.

Чем он знаменит?

1. Ему около 500, если не больше лет. Это был чуть ли не единственный морской порт до Петра. Поэтому, торговля там шла полным ходом. Город купцов. Он таковым и остался. Разница лишь в том, что в 17 году перерезали всех меценатов...И теперь добрая часть воистину уникальных памятников ждет-не дождется своего звездного часа(. Я очень рада, что отреставрировали улицу Чумбаро-Лучинского, здорово отреставрировали Театр Драмы. Очень грустно, что сгинул фонтан у Театра Драмы, сгнила шхуна Восток...Йэх.

Город маленький, но интересного много.

2. Петр Первый тут же строил свои корабли, носы которых пробивали то самое злополучное окно. Эти же корабли русский люд тащил прям-таки до Санкт-Петербурга.

3. Город важную роль играл в Первую мировую войну.Опять же морской военный порт.

4. В Великую Отечественную город пережил страшный голод. Архангельск - на втором месте после Ленинграда по силе голодного бедствия. Недавно, в 2009, получил статус города воинской славы.

5. Самое точное определение города : Треска-доска-тоска.

Треска - это как кофе в Бразилии, пицца в Италии, так в Архангельске - треска. Все с треской. Особенно в начале 90-х, когда мы приехали только -только в город. Мама была в шоке; привыкшая к роскоши немецких кондитерских, она никак не могла свыкнуться с рыбными пирогами.

Доска. А. - город лесопилок, лесозаводов и всего, что с этим связано. Очаровательной особенностью города являются деревянные мостки, выложенные вдоль дорог для пешеходов. В детстве мне они очень нравились. Улицы с ними выглядят уютно. Но при условии, что их постоянно чинят. а так как сейчас мало кому это надо, то мостки по-тихоньку исчезают, а вместо них появляются асфальтированные дорожки. Либо дорожки остаются гнить и пугать прохожих торчащими досками.

Тоска. как бы вы не любили этот город, но тут грустно. Зимой холодно. Летом тоже не ахти. Вообщем, город не для широких душ. Но ...уж если кто остается тут...то навсегда. И не в какую.

6. Потрясающая природа. Потрясающая. Удивительная. Угрюмая. Молчаливая. Простая.

Нет ничего лучше архангельского леса, с его мхами и таинственными лесами, с болотами, ящерицами и лягушками, нет ничего приятнее скупого тепла от летнего солнышка, нет ничего душистее запаха грибов, травяной сырости, нет ничего свежее вкуса черники и морошки. Ну и так далее.

7. Ну и...край, полный легенд русских сказок. Просто влюблена в культуру поморов. Даже мерила костюм архангельской невесты. Мне не подошло.( Не мое.

Ну, хорош болтать. Поехали). будут вопросы, задавайте.

Что есть моя личность, если даже ее я могу потерять в любой момент?

Жил -был невротик.

И как-то из достоверных источников он узнал дату и время своей смерти.

И он так разволновался...так разволновался...что решил срочно все доделать-переделать-чтоб-потом-никому-обидно -не-было.

И ведь вот досада: он так спешил, что его хватил удар. Он все равно ничего не успел. Даже дожить до собственной смерти.

(обожаю черный юмор)

Не родись красивой, а родись с чувством юмора

Приходиться быть редкой, но меткой.

По-прежнему встречаю ежедневно много всего интересного. Особенно в себе.

Но встречаю также шедевры и вокруг.

В частности.

Леонид Андреев. Как бэ..."жил и работал" одновременно с мастодонтами русской классики ( Толстой, Горький, Чехов)

Но в школе его не проходят. А если и проходят, то так...всколзь, чисто для расширения кругозора.

Между тем 16-летним эти книжки чужды. И, думаю, я бы не советовала их читать ребятишкам.

Один из самых странных писателей. И даже как будто его не стремятся помнить, как того же Толстого(тот еще ханжа), или Чехова. Ещё бы: мало кто решиться выбирать опасные и противоречивые образы, отталкивающие и далекие.

Книги странные. Загадочные. И даже в какой-то мере отталкивающие, страшные.

Один из рассказов, который меня в свое время не то, чтобы удивил...а просто -таки поразил, называет "Он". Самый странный рассказ. Самый загадочный. Атмосферный. Опасный рассказ. Болезненный. Думаю, кто его ЛЮБИТ, кто им проникся в полной мере, тот безнадежно болен, либо к тому идет. Думаю, не буду далека от истины, если сравню это с опиумом. Мне до жадности хотелось читать вновь и вновь, снова возвращаться в болезненный мир рассказа, но в то же время было ясно, что нравиться это не должно.

Ну что делать с такими шедеврами?

Сжигать такое нельзя - гениально все-таки. Но и читать ....зачем? Странный талант.

Ну, кто захочет, выложу. Думаю, любители декаданса найдутся))).

А пока.. поделюсь другой находкой.

Произведение которое убило-таки наповал. Гениальное. Просто гениальное. Я даже не знаю как это назвать. Удивительное произведение.

Страшное. Про горе человеческое. Про страдание. Про ужас.

Но, елки-палки....почему-то воодушевляет!

На протяжении всей повести ждешь-ждешь...что все будет хорошо, все станет хорошо. Ведь к этому все идет! И, чем больше горя встречаешь по сюжету, тем больше автору удается вселить оптимизм. И вот окончательная глава - это просто апокалипсис какой-то. Все пропало. Все горит огнем. Хорошо не будет.

Но именно такой конец дает окончательный аккорд оптимизма. Просто-таки триумф какой-то.

И как так получилось?

Итак, цитата. Один из самых потрясающих по красоте отрывков.

***

Все долгие зимние вечера о. Василий проводил вдвоем с идиотом, как в
одну скорлупу заключенный вместе с ним в белую клетку сосновых стен и
потолка.
От прошлого он сохранил любовь к яркому свету - и на столе, нагревая
комнату, белым огнем пылала большая лампа с ^пузатым стеклом. Замерзшие
окна, запушенные инеем, светлели под огнем и искрились, были непроницаемы,
как стены, и отделяли людей от серой ночи. Безграничным кольцом она облегала
дом, давила на него сверху, искала отверстия, куда бы пропустить свой серый
коготь, и не находила. Она бесновалась у дверей, мертвыми руками ощупывала
стены, дышала холодом, с гневом поднимала мириады сухих, злобных снежинок и
бросала их с размаху в стекла, - а потом, бесноватая, отбегала в поле,
кувыркалась, пела и плашмя бросалась на снег, крестообразно обнимая
закоченевшую землю. Потом поднималась, садилась на корточки и долго и тихо
смотрела на освещенные окна, поскрипывая зубами. И снова с визгом бросалась
на дом, выла в трубе голодным воем ненасытимой злобы и тоски и обманывала: у
нее не было детей, она сожрала их и схоронила в поле, в поле...
- Метель, - говорил о. Василий, прислушиваясь, и снова опускал глаза на
книгу.
Она нашла. Огонь большой лампы проточил кружок в пушистой броне, и
заблестело мокрое стекло, и снаружи она прильнула к нему серым бесцветным
глазом. Их двое, двое, двое... Ободранные голые стены с блестящими
капельками янтарной смолы, сияющая пустота воздуха н люди. Их двое.
Склонив маленький и тесный череп, идиот клеил из картона коробочки:
мазал клеем, держа кисть за кончик длинной ручки, и резал бумагу, и каждый
лязг ножниц отчетливо и громко разносился по пустому дому. Коробочки
выходили плохие, кривобокие, грязные, с торчащей и отклеивающейся бумагой,
но он не знал этого и продолжал работать. Изредка он поднимал голову и
неподвижным взглядом из-под узких звериных век смотрел в освещенное
пространство комнаты. Там толклись, метались и кружились звуки. Шуршание,
шорох, треск, протяжный вздох. Они вились над ним, паутиной пробегали по
лицу и входили в голову - шуршание, шорох и протяжные, длительные вздохи. А
человек против него был неподвижен и молчал.
- Бах! - стреляло высыхающее дерево, и, вздрогнув, о. Василий отрывал
глаза от белых страниц. И тогда видел он и голые стены, и запущенные окна, и
серый глаз ночи, и идиота, застывшего с ножницами в руках. Мелькало все, как
видение - и снова перед опущенными глазами развертывался непостижимый мир
чудесного, мир любви, мир кроткой жалости и прекрасной жертвы.
- Па-па, - бормотал идиот недавно узнанное слово и исподлобья сердито и
тревожно смотрел на отца.
Но человек не слышал и молчал, и вдохновенным было светлое лицо его. Он
грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил - верою тех
мучеников, что всходили на костер, как на радостное ложе, и умирали,
славословя. И любил он - могучей, несдержанной любовью властелина, того, кто
повелевает над жизнью и смертью и не знает мук трагического бессилия
человеческой любви. Радость, радость, радость!
- Па-па! Па-па! - еще раз пробормотал идиот, но не получил ответа и
снова взялся за ножницы. Но скоро бросил их - и, уставившись неподвижными
глазами, оттопырив большие уши, терпеливо ловил бегающие звуки. Шипение и
шорох, визг и свист. И хохот. Она играла. Она садилась на бревна покинутого
сруба, качалась н бахалась в снег, и тихо кралась в угол, и рыла там могилу
для чужих, для чужих. И пела: для чужих, для чужих. И с радостью взметывала
вверх и раскидывала широкие серые крылья, высматривая; камнем падала вниз и,
кружась, проносилась в темные окна заиндевевшего сруба, с визгом и свистом.
За снежинками гонялась она, - и, бледные от страха, вытянувшись вперед, они
молчаливо бежали.
- Па-па! - громко кричал идиот. - Па-па!
Человек слышит и поднимает голову - с длинными исседа-черными волосами,
как метель и ночь обволакивающими лицо. На минуту перед ним встают голые
стены, и злобно-испуганное лицо идиота, и визг разыгравшейся вьюги - и
наполняют душу его мучительным восторгом. Свершается - свершилось!
- Ну, что, Василий? Чего не клеишь - клей!
- Па-па!
- Что волнуешься? Метель? Да, да. Метель.
О. Василий прильнул к стеклу - глаз в глаз с серою ночью - и смотрит. И
шепчет с ужасом.
- Отчего он не звонит? Что, если кто-нибудь блуждает в поле?
Она плачет:. в поле, в поле, в поле!..
- Погоди, Василий. Я схожу к Никону. Я сейчас вернусь.
- Па-па!
Дверь хлопает, впуская звуки. Они жмутся у дверей, - но там нет никого.
Светло и пусто. Один за другим они крадутся к идиоту - по полу, по потолку,
по стенам, - заглядывают в его звериные глаза, шепчутся, смеются и начинают
играть. Все веселее, все резвее. Они гоняются, прыгают и падают; что-то
делают в соседней темной комнате, дерутся и плачут. Нет никого. Светло и
пусто. Нет никого.
- Во-о-м! - откуда-то сверху падает первый тяжелый удар колокола и
разгоняет маленькие испуганные звуки. - Во-о-м! - падает второй, глухой,
вязкий и разорванный, точно захватило ветром широкую пасть колокола, он
задохнулся и стонет.
Убежали маленькие звуки.
- Вот и я! - говорит о. Василий. Он весь белый и дрожит. Тугие красные
пальцы никак не могут перевернуть белой страницы. Он дует на них, трет одну
о другую, и снова шуршат тихо страницы, и все исчезает: голые стены,
отвратительная маска идиота и равномерные, глухие звуки колокола. Снова
безумным восторгом горит его лицо. Радость, радость!
- Бо-о-ом!
Она играет с колоколом. Она ловит его гулкие, толстые звуки, обвивает
их шипением и свистом, рвет, разбрасывает - тяжело катит их в поле, зарывает
в снег и прислушивается, склонив голову набок. И снова бежит навстречу новым
звукам, неутомимая, злая и такая хитрая, как бес.
- Па-па! - кричит идиот и бросает на пол звякнувшие ножницы.
- Ну, что?.. Ну, успокойся.
- Па-па!
Молчание в комнате, свист и злое шипение метели и вязкие, глухие удары.
Идиот туго ворочает головой, и тоненькие, безжизненные ноги его с согнутыми
пальцами и нежной, не знающей земли подошвой слабо шевелятся, бессильно
порываясь к бегу. И зовет:
- Па-па!
- Ну хорошо. Перестань. Слушай, что я прочту тебе.
О. Василий перевернул назад страницу и начал строгим и важным голосом,
как в церкви:
- "И, проходя, увидел человека, слепого от рождения..."
Он поднял руку и, бледнея, взглянул на Васю.
- Понимаешь! Слепого от рождения. Никогда не видел солнца, ни лиц
друзей и близких. Явился в жизнь - и тьма объяла его. Бедный человек! Слепой
человек!
Голос попа звучит крепкою верою и восторгом насытившейся жалости. Он
молчит и смотрит тихо, улыбающимся взглядом, точно не хочет он расстаться с
этим бедным человеком, который был слеп от рождения, не видел лица друга и
не думал, как близка к нему божественная милость. Милость - и жалость, и
жалость!..
- Бо-о-м!
- Ну, слушай же, сын. "Ученики его спросили у него: "Равви, кто
согрешил: он или родители его, что родился слепым?" Иисус отвечал: "Не
согрешили ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явилось дело
божие".
Крепчает голос попа и наполняет всю обнаженную комнату своими
раскатами. И его широкие звуки пронизывают тихое шипение, и шорох, и свист,
и растянутый, разорванный, блуждающий гул задохнувшегося колокола. Идиоту
весело от огненного голоса, от блестящих глаз, от шума, свиста и гула. Он
хлопает себя по оттопыренным ушам, мычит, и густая слюна двумя грязными
рукавами ползет по низкому подбородку.
- Па-па! Па-па!
- Слушай, слушай. "Мне должно делать дела пославшего меня, доколе есть
день; приходит ночь, когда никто не может делать". - "Доколе я в мире - я
свет миру". Во веки веков, во веки веков! - посылает он в ночь и метель
страстные торжествующие крики. - Во веки веков!
Зовет блуждающих колокол, и в бессилии плачет его старый, надорванный
голос. И она качается на его черных слепых звуках и поет: их двое, двое,
двое! И к дому мчится, колотится в его двери и окна и воет: их двое, их
двое!
И о. Василий смутно слышит ее и сурово спрашивает идиота:
- Ты что бурчишь там?
Но идиот молчит, и, еще раз с недоверием взглянув на него, о. Василий
продолжает:
- "Я свет миру. Сказав это, он плюнул на землю, сделал брение из
плюновения и помазал брением глаза слепому - и сказал ему: "Пойди умойся в
купальне Силоам" (что значит посланный). Он пошел и умылся и вернулся
зрячим".
- Зрячим, - Вася, зрячим! - грозно крикнул поп и, сорвавшись с места,
быстро заходил по комнате. Потом остановился посреди ее и возопил:
- Верую, господи! Верую!
И тихо стало. И громкий скачущий хохот прорвал тишину, ударил в спину
попа - и со страхом он обернулся.
- Ты что? - испуганно спросил он, отступая.
идиот смеялся. Бессмысленный зловещий смех разодрал до ушей неподвижную
огромную маску, и в широкое отверстие рта неудержимо рвался странно-пустой,
прыгающий хохот: "Гу-гу-гу! Гу-гу-гу!"

***

Еще одна самодеятельность. Тема осени. пальто собственного сочинения. фотограф Дарья Гувакова.

Осенью Даша Гувакова предложила маленький проект. она нарабатывала навыки фотографа, а я создала образ своих моделей. Пока их немного.

Отработали хорошо. Мне понравилась наша самодеятельность. Мне нравится, что получилось.

Спасибо также Антону Шарипову за то, что будучи больным, не отказался помочь двум очаровательным девушкам-энтузиасткам. Спасибо, родной, что накормил нас сосисками с костра, пока мы бегали по полям.))

Вот такая очаровательная ведьмочка получилась. Ведьма - от слова ведать, значит, знать.

Ну, в общем, сказка про умную женщину)))).

Маря, я тоже скучаю.

ладно, с морозом можно справиться...а вот что делать с атмосферным давлением?

290!

40 градусов!

Плюс ветер.

ужасно. тошнит и кружится голова. Страдаю лунной походкой.

((((

Прекрасный фильм Эльдара Рязанова "Андерсен: жизнь без любви".Давно не получала удовольствия от фильма, тем более от отечественного.

Тем более неожидано, так как Рязанова не люблю. Чужд мне его экцентричный романтизм.

А тут все совпало. Его жанр, где оторвался режиссер по полной. Этакая смесь сказки и реального. Где и что - непонятно. Сама тема позволила ему из жизненных фактов смастерить отличную сказку.

какой-то калейдоскоп красивейших картинок, весело так все, задорно. И остроумно.

Отличная игра актеров. Просто замечательная! Все сыграли без исключения замечательно, легко. Кажется, актеры и вправду с удовольствием погрузились в работу. Но особенно мне понравились Аронова и Табаков. Аронова вообще прекрасна, а тут просто шикарная женщина. А у Табакова такой естественный образ получился. Эдакая старая жаба.

Порадовало, что декорации, костюмы выглядядт очень аппетитно. Платье принцессы...ммм!

Забавно, я показала фильм другу. Я думала, я одна смеюсь над очень грустными по сути эпизодами. А оказалось, это действительно смешно. Позабавила смерть Андерсена.

Очень жизнеутверждающая картина)))

Сибирь встретила ласково, нежным таким морозцем, градусов 35.

С первого шага на трап стало хорошо. Йэх! дышиться легко!

Встречал Антон. Пока пробежал пять метров от машины к входу Толмачево, цветы замерзли.

а сегодня все сорок!

Йэх!

Надел пару панталонов, напялил толстенный свитер, натянул комбинезон! Шарфом обмотали все лицо. рукавички двухслойные, пушистые.

И в магазин! Йэх!

Красота! Тишь да гладь. Воздух аж звенит. Туман стоит. Кто редкий мимо проходит, подмигивает белыми ресницами. Мол, здаров, товарищ, и Вам добежать до пункта назначения)).

Чтобы открыть дверь, сделала непростительную ошибку. Сняла -таки рукавички...Взялась-таки за металлическую ручку двери...Мгновенно прилипла, кое-как отодрала пальцы.


Иэх! а вы говорите, глобальное потепление....

- Утром глянула в окно. Тот же белый овал озера. Уже 19 лет. Нашла всего лишь одно отличие от вчерашнего пейзажа: деревья покрылись инеем. Поэтому кажется, что вокруг домов застыла синеватая дымка.

Я похожа на зимнее дерево: листва опала, а на ветках застыл лед. А вокруг холодный туман грусти. Это не лирика. Но все равно вышло красиво.

- По узкой дороге мне навстречу идет молодой мужчина. Лет 30. Высокий. Стройные ноги. Упругий шаг. Куртка-аляска.

Отличный мужчина. В самом соку. У него самое счастливое время. Только он, дурак, об этом не знает. Думает о своей убогой работе, о кредите, о капризах возлюбленной.

За ним скачет на костылях инвалид. Тоже мужчина. Тоже тридцать лет. Лопoухий, краснолицый. Зеленые большие глаза. Маленькие запятые ног, торчащие из-под черного классического пальто.

Он спешит. Спешит. Изо всех сил перекидывает костыли как можно быстрее; они цепляют ноги мимо проходящих прохожих.

Он убогий. Он урод. Никогда не будет в соку, никогда не будет возлюбленной. Но, кажется, он знает цену счастью. Об этом подсказало аккуратное классическое пальто, и деловая сумка через плечо.

- Шла мимо кованого забора. Изящные острия втыкались в туман. На одном из стержней висел ярко-зеленый стикер: «Возьми котенка! 8 962 737 52 14». Резко захотелось это сделать.

- Пока я ждала друга у касс супермаркета, увидела приятеля. Он собирал продукты в пакет. Озабоченный. Заматеревший. Как же его зовут? Не помню…Миша? Юра? Не помню. Были десять лет назад соседями. И толком-то ничего о нем не могу сказать.

Как-то стояли на остановке, ждали автобус. От скуки спросили друг у друга про дела. Не помню ответа. Помню только, что предупредил, что у него ожидается какая-то потрясающая идея. Настолько важная и гениальная, что на его лице появилась тень. Он извинился, что не может мне рассказать.

Только и запомнила от человека то, что у него когда-то была потрясающая идея. Интересно, сбылась ли?

- Илья предупредил, что не любит в форме сидеть в кафе. Он думает, что его начинают все бояться. Официантка и вправду долго не подходит. Но голубоглазый блондин в голубой рубашке, в погонах, за чашкой зеленого чая, ложечкой ковыряющий в торте…это одно из самых красивых воспоминаний дня. Девушки вокруг таинственно притихли, когда он снимал верхнюю одежду.

- Второй день гуляем с Ильей. И второй день как по заказу идет нежный снег. Плюс иней. Красота. Он говорит-говорит-говорит. Чудесно, мне можно просто слушать и разглядывать деревья. Приятная новость: у Ильи появился сарказм. Сарказм и внешность ангела – гремучая, многообещающая смесь.

- Городской фонтан бурлит и изрыгает пар. Вокруг стоят белые березы и ели, а сзади них – фонари. Впервые я увидела, как тени деревьев падают на стену пара, который вертится и убегает с потоками ветра. Получается будто в клубах дыма, как призраки, исчезают и появляются фрагменты веток изящных берез и мохнатых елей, Эти тени искажаются, усиливаются, растут и тут же улетают, а вместо них появляются длинные лучи от фонаря, и в них извивается воздух.

Так я и шагала минут с пять вдоль резервуара с бурлящей водой, разглядывала рисунки на тумане.

- Вот и весь день.

Позавчера тосковала по Марине. Вчера скучала по Павлу. Сегодня грустно от разлук. А Завтра я буду с тобой. Вот и все течение моей жизни))))

Р.s. Получила два подарка сегодня.

Первый подарила Лера. Моя любимая фотография. Надпись: « И не заметила, как стала мне подругой». Чудесно. Отличная надпись.



Второй подарок от Ильи. Снимок Луны. Он сам снимал. Луна потрясающая. Типичная фотография, какие делает Илья: недосказанные, незавершенные, от того загадочные.

К Ксю я так и не осмелилась сегодня подойти. Она говорит, что занятость. Пряталась сегодня в комнате. Неловко думать, что нечего сказать человеку. Неловко гадать, что бы спросить такое, чтобы человеку стало хорошо. Впервые не на одной волне.

Не умею скучать. Скучаю коряво. И не вовремя. Например, особенно тоскую после веселых мероприятий, вроде просмотра Авватара.

Воспоминания как комары. Когда их много, тогда ты обречен.

Все отлично. Но я скучаю по тебе. И еще по миллион вещам. Рядом их нет. Зато они навсегда в моей голове.

Я обречена.



Час ночи. Вроде, скучаешь незаметно для себя, обернешься...а на березе вот такое написано...практически все про тебя.